Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми фигурами для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Герой этого текста, последнего в проекте, — Аркадий Кулешов.
Раньше мы рассказывали о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, Максиме Горецком и Кузьме Чорном, Максиме Танке и Михасе Стрельцове, Янке Брыле и Алесе Рязанове, Янке Мавре и Рыгоре Бородулине, Змитроке Бядуле и Владимире Дубовке, Пимене Панченко и Вячеславе Адамчике, а также об Иване Пташникове.
1. Создал «Бывай» и легенду о любви к Алесе
Аркадий Кулешов был бесспорным вундеркиндом. Родился он в 1914-м в деревне Самотевичи нынешнего Костюковичского района (после аварии на Чернобыле жителей отселили, позже ее ликвидировали). Утверждал, что начал писать стихи в четыре года по-русски. Когда их набралось достаточное количество, объединил произведения в рукописный сборник под названием «Собрание сочинений Кулешова несчастного».
В 12 лет, в 1926-м, дебютировал как поэт в местной районной газете. В 16 лет обзавелся первой книгой — тогда был издан его «Росквіт зямлі». Правда, редактор Михась Чарот так на свой вкус исправил стихи (и выбросил из сборника много текстов), что обиженный автор демонстративно поставил подзаголовок «Первая книга поэзии» на втором своем сборнике «Па песню, па сонца!..» (1932). В том же году вышел еще один — так что еще до совершеннолетия Аркадий успел издать целых три книги.
Однако знаменитым его — да и то спустя годы — сделала несчастная история первой любви, обязательная, наверное, для каждого лирического поэта: 11-летний Аркадий полюбил 13-летнюю Александру Корыткину. Вскоре они начали жить под одной крышей. Дело в том, что родители Кулешова — учителя — развелись, их отправили на работу в разные деревни, но юноша отказался уезжать и остался в своем доме, выполнявшем роль деревенской школы. Там по-прежнему проходили уроки, проводились собрания и певческие встречи. А еще вместе с ним в качестве коммуны (в советское время молодежной коммуной называли учебно-воспитательное учреждение в виде интерната — Кулешов фактически создал ее сам) в доме жило еще семеро парней и та самая девушка.
«Восем нас было ў той час:
Я, Кандрат, Лявон, Панас,
Сцёпка, Казік, Стась, Ігнась
І адна — яна.
Так і звалі людзі нас —
Восем і адна».
Фрагмент поэмы «Далёка да акіяна».
14-летний Аркадий признался ей, 16-летней, в любви. После отказа написал свою первую поэму, которую, прочитав своей младшей сестре, сразу сжег в печи, а также стихотворение «Бывай», которое в итоге было опубликовано. Это произведение стало легендой и классикой. Не в последнюю очередь благодаря композитору Игорю Лученку, который создал на его основе песню для ансамбля «Песняры». Стихотворение попало в школьные учебники — с пометкой, что автор написал его в 14 лет.
Миф развеял поэт и литературовед Андрей Хаданович. Выяснилось, что каноническую версию Кулешов создал только в начале 1970-х (то есть незадолго до записи «Песняров»). «Ад верша 1928 года ў пазнейшай версіі застаўся… усяго адзін радок. Што праўда, першы. Плюс характэрная для паэтыкі той эпохі <…> рыфма „дарагая — дагарае“. Усё астатняе — ужо іншая рука ўжо іншага паэта», — отмечал Хаданович.
Бывай, абуджаная сэрцам, дарагая,
Бывай, пялёсткамі развеяная квець, —
Тваё, чарнявая, юнацтва дагарае
І слоў заранкавая сонечная медзь…
Ці помніш вечару хвіліны агнявыя,
Хто мог юнацкія імкненні затрымаць?..
І песні новыя, і песні маладыя —
На сэрцы ў цвецені звінеў і плакаў май…
Бывай, абуджаная сэрцам, дарагая.
Чаму так горка, не магу я зразумець.
Шкада заранкі мне, што ў небе дагарае
На ўсходзе дня майго, якому ружавець.
Ці помніш першае нясмелае прызнанне?..
Над намі жаўранкам звінеў і плакаў май.
Назаўтра золкае, туманнае світанне,
Суровы позірк твой і мой нямы адчай.
Начало стихотворения «Бывай». Слева — версия 1928 года, справа — версия начала 1970-х
«Розніца ў тэкстах аж б’е ў вочы. Юначы верш <…> увесь у рэчышчы тагачаснай мадэрнісцкай паэтыкі пачынаючы з лексікі. <…> Паслядоўна недакладныя, але цікавыя рыфмы (старанна аўтарам у позняй версіі прычасаныя). Трохі крыклівыя знакі прыпынку: правае поле шчодра засеянае шматкроп’ямі, коскамі з працяжнікамі ды клічнікамі, што, быццам бурлівая жэстыкуляцыя, дапамагаюць аўтару выказаць усё, што ён не змог да канца выказаць у словах (позняя версія ў гэтым дэманстратыўна ашчадная, ніводнага з пералічаных знакаў, толькі кропка і коска)», — писал Хаданович, отмечая главную разницу: в ранней версии бурлит юношеский оптимизм, которого в поздней нет.
Алеся стала и героиней поэмы «Далёка да акіяна» (1972). В ней лирические герои, встретившись спустя годы, «пацалаваліся, з нечаканасці такой, так, што крышку сорамна стала вокнам хаты той…», а также провели ночь в разговорах.
В реальной жизни у них были две короткие встречи и переписка в зрелом возрасте — получается как бы беларусский вариант знаменитой истории Данте и Беатриче. «Маці ставілася да перапіскі [з Аляксандрай] спакойна, разумеючы, што гэта была спроба неяк зменшыць духоўную самоту мужа, — вспоминала дочь поэта Валентина Кулешова. — <…> Гадамі раней яна не даравала бацьку некалькіх раманаў. Цягам усяго жыцця мама была галоўным крытыкам Куляшова, заўжды першай выслухоўвала ягоныя вершы. Аднак тут яна заявіла: „Ведаеш, я больш не люблю паэзію“. Праўда, з часам рана загаілася, і яны жылі як сапраўдныя сябры, але да першапачатковых адносінаў так і не вярнуліся».
После смерти в рукописях Кулешова нашли четыре стихотворения. Среди них была «Карусель», где он в очередной раз возвращался к теме первой юношеской любви. Жизнь ушла, осталась легенда.
2. Посвятил лучшее произведение репрессированным друзьям, которых помнил всю жизнь
В 1928-м Кулешов поступил в Мстиславский педагогический техникум. Там появилась литературная группа «Мсцiслаўцы», или, как их еще называли, «Амсціслаўская плеяда»: Юлий Таубин, Змитрок Астапенко и Кулешов. «Яны былi неразлучныя, i бачылi iх заўсёды разам. <…> Многае звяртала на сябе ўвагу ў гэтай садружнасцi: бескарыслiвая ўлюбёнасць пачынаючых вершатворцаў у абранае iмi вясёлае i цяжкое рамяство, iх шчырая, хоць i трохi наiўная, вернасць высокаму культу сяброўства», — писал критик Рыгор Березкин. Позже все трое перебрались в Минск, где снимали одну комнату на троих на улице Розы Люксембург. «Ложак быў адзін, і тату даводзілася спаць на падлозе, закруціўшыся ў дыванок. Само сабой, юныя паэты частавата клаліся спаць галодныя», — вспоминала дочь Кулешова.
В 1933-м Таубина и Астапенко (и еще два десятка молодых писателей) арестовали по делу «Беларускай народнай грамады». Это была мифическая контрреволюционная организация, придуманная силовиками. Позже, в 1937-м, Юлия убили во время «Ночи расстрелянных поэтов», ему было всего 26 лет. Змитрок, пройдя ГУЛАГ, пропал во время Второй мировой при загадочных обстоятельствах. Расстреляли и писателя Платона Головача, родственника жены Кулешова и друга его семьи.
Похожая трагическая судьба, возможно, ждала и Аркадия, но он уцелел. «Увесь 1937 год [яго] адмаўляліся друкаваць, і сям’я перабівалася з хлеба на ваду. Летам наступнага года <…> у вёсцы каля хаты, дзе штогод адпачывала наша сям’я, з’явіліся раптам нейкія чужыя людзі. Яны змяняліся, але не знікалі. Так паўтаралася на працягу трох дзён. Першы звярнуў на гэта ўвагу мой бацька і, падумаўшы, сказаў [жонцы]: „Давай развітвацца, Ксаня!“ Назаўтра, калі бацька з маці выйшлі за парог, гатовыя да разлукі, яны ўжо нікога ля хаты не знайшлі. Незнаёмыя больш не з’явіліся», — вспоминала дочь поэта.
Она считала, что их спас тогдашний руководитель БССР Пантелеймон Пономаренко. В реальности тот в ноябре 1938-го отправил Иосифу Сталину фактически прямой донос, в котором писал, что восемь литераторов «безусловно подлежат аресту и суду как враги народа». Фамилии Кулешова там не было, но пометка «и др.» намекала, что, согласно тому письму, стоило арестовать и других писателей.
Аркадий не знал о судьбе друзей все сталинские годы. Однако, как только появилась возможность, начал поиски всех троих. «Куляшоў звяртаўся і ва ўрад рэспублікі, і ў адпаведныя ўстановы. Але з усяго, што ён шукаў, бацьку ўдалося пабачыць толькі судовую справу Галавача. Праз паўгода пасля першых захадаў», — писала его дочь. Да и то выяснилось, что материалы следствия над ним, по сути, уничтожены.
В 1957-м Аркадий составил сборник поэзии Таубина, издал одну из ненапечатанных поэм Астапенко. Но главное, что в 1965-м появилась его собственная поэма «Маналог», посвященная мстиславским друзьям молодости.
«А забыццё, каб сцерці з нешматслоўнай
Зямлі бесчалавечную віну,
Схавала месца смерці безназоўнай
Пад дываном, сатканым з дзірвану.
I хоць дзірван, што рану ўкрыў старанна,
Стаў палыном на мёртвай глебе той,
Не зарасла зямлі жывая рана,
А зарасла зямля яе травой.
<…>
Сябры мае! Пад пустак дыванамі
Ці не абрыдла безназоўнасць вам?
Дзе дзверы, што замкнуліся за вамі?
Як вас знайсці? Якіх пытацца брам?
Маўчыць нябыт каменных пліт паважных,
Дзе з надпісаў дажджы змываюць пыл,
Там я блукаў, але імёнаў вашых
Не адшукаў на вокладках магіл».
Фрагмент поэмы «Маналог»
«Скразным гучаннем у „Маналогу“ прайшлася ўражлівая метафарычная думка аб адзінай „дамоўцы“, якую паэт параўноўвае з брацкай магілай», — считал исследователь Микола Арочко.
«Як без мяне ім быць, а мне без іх?
Адна ў нас засталася на траіх
Мая дамоўка. Не хачу, каб з ёю
Засыпалі халоднаю зямлёю
Жывую памяць аб сябрах маіх.
Пакрыўджаную выракам суровым,
Яе не зацярушыць змрок сляпы,
Пакуль над захаваннем палыновым
Да іх, жывых, з непахаваным словам
Звяртацца будзе мой радок скупы».
Фрагмент поэмы «Маналог»
Как писала исследовательница Анна Северинец, за эту поэму «аўтару мусяць быць дараваныя ўсе грахі, „вольныя і нявольныя“» (что за грехи, мы еще вспомним ниже). Тоска по друзьям не исчезала у Кулешова всю жизнь. Символично, что в последних стихах поэта шла речь как об Алесе, так и о мстиславских соратниках.
3. Нашел себя как автор компромисса
Советский дух и идеи, восхваление тоталитарного коммунистического режима — болезненный, тяжелый и сложный вопрос для всей беларусской литературы ХХ века. Из авторов, которые попали в плен власти (так как были те, кто — разной ценой — остался от нее свободным), больше повезло тем, кто застал свободные времена. Например, у Янки Купалы и Якуба Коласа еще до плена были счастливые времена нашенивского возрождения начала ХХ века и беларусизации 1920-х, у Максима Танка — жизнь в Западной Беларуси. Пимен Панченко дожил до лет перестройки и независимости, успев публично покаяться за свои прежние взгляды.
У Кулешова такой возможности не было. Годы юности поэта пришлись уже на времена СССР, а умер он в 1978-м на пороге медпункта в несвижском санатории, который тогда размещался в здании дворца Радзивиллов, — судьба отмерила ему всего 64 года. Его жизнь пришлась на время, когда советская империя была в зените своего могущества и только понемногу начала клониться к упадку. «Бацька быў чалавекам камуністычнай ідэі. <…> На ягоных вачах будавалася новая краіна, іншага ладу ён не ведаў. Не адно пакаленне, сфармаванае савецкай прапагандай, верыла ў светлую будучыню камунізму», — объясняла дочь писателя. Недаром Геннадий Буравкин констатировал, что «Куляшоў быў бясспрэчным першарадным савецкім паэтам». Слово «первоклассный» тут настолько же существенно, как и «советский».
Неудивительно, что Кулешову, похоже, часто приходилось договариваться со своей совестью. «Героям і здраднікам, напэўна, у нечым прасцей, чым тым, хто ўвесь гэты цяжар выцягнуў коштам нейкага нечалавечага кампрамісу», — отмечала исследовательница Анна Северинец.
Станислав Шушкевич, первый руководитель независимой Беларуси, рассказывал, что Аркадий исключил его мать из комсомола — за то, что в анкете она не отреклась от своего репрессированного мужа (при этом сам Кулешов отказался делать аналогичное в отношении своей жены, брата которой, как мы уже упоминали, расстреляли). Но он же после Второй мировой и смерти Сталина помогал репрессированному критику Рыгору Березкину (причем первый раз, в 1946-м, не побоялся пойти и просить за него к Пономаренко), а уже в более поздние времена поддерживал Василя Быкова.
Во время войны Кулешов создавал пронзительные стихи на эту тему — вовсе не в пафосно-бравурном стиле, который был характерен для советской литературы. Например, «Над брацкай магілай».
«Засыпаем мы твары
з вачамі і вуснамі тымі,
На якіх пацалункі
дзяцей і жанок не астылі.
Жвірам сыплем на рукі,
якія дзяцей тых насілі,
Жвірам сыплем на ногі,
якія паўсвету схадзілі.
Ногі просяцца ўстаць,
яны стомы ў дарозе не чулі,
Ды ўвагналі ў магілу
Іх сілу
Варожыя кулі.
Рукі хочуць яшчэ
да грудзей прытуліць сваіх сірат,
Ды з варожае ласкі паганай
дол цесны ім вырыт.
Хоць прымае іх гэта зямля,
як сыноў сваіх, шчыра,
Але просяць іх вочы
хоць жменьку палескага жвіру».
Фрагмент стихотворения «Над брацкай магілай».
«Тут плач унутраны, ён да немаўлівасці сціскае сэрца, прарываецца ў духоўнае ўзрушэнне, патрасенне, перакідваецца на парабаваную захопнікамі Бацькаўшчыну („просяць іх вочы хоць жменьку палескага жвіру“)», — комментирует Михась Арочко.
И при этом на счету Кулешова и поэма «Сцяг брыгады» (1942). В те времена она имела большой успех, но с теперешней позиции история трех бойцов, которые выносят из окружения знамя бригады, воспринимается как плохо скрытая пропаганда. Аналогично можно сказать о стихотворении «Камсамольскі білет» (знаменитое «Цвёрда трымаўся юнак на дапросе, Тоячы думкі і словы свае…»), в котором герою это удостоверение становится важнее жизни. И это не говоря уже о насквозь пропагандистских произведениях.
Камунiсты — гэта слова, як са сталi,Камунiсты — гэта слова, як з агню.
Маркс i Энгельс нам iмя такое далi
Сто гадоў таму назад упершыню.
Сто гадоў таму назад было нас мала,Сто гадоў назад мы выйшлі на вайну,
Сто гадоў мы рыем дол для капітала,
Для хаўтур яго збіваем мы труну.
Мы не верым ані ў бога, ні ў малітвы,
І няма для нас другіх свяцейшых слоў,
Апроч лозунгаў і заклікаў да бітвы,
Апроч песень, ад якіх бунтуе кроў.
<…>
Фрагмент стихотворения «Камуністы»
При этом их автор запретил дочери горевать из-за смерти Иосифа Сталина. Да и должности занимать не спешил, отказавшись от руководства Союзом писателей.
Из героев нашего проекта Кулешов — пожалуй, самый советский писатель. Однако, к его чести он, балансируя на грани и идя на компромиссы, все же смог остаться настоящим поэтом: творческое в его биографии перевешивает нетворческое. Другие писатели, выбравшие путь компромисса (от Петруся Бровки до Петра Глебки), на классиков не тянут, а вот относительно Кулешова вопросов не возникает.
4. Отказался переходить на русский и сделал своим героем жертву травли
В середине 1930-х Кулешов прочитал популярную тогда поэму «Страна Муравия». «Спяваю, як гаворыцца, неўласцівым для мяне голасам», — трезво оценил Аркадий свое творчество, называя это произведение русского поэта Александра Твардовского «открытием» и «просветлением». «Я ніколі не перабольшу, калі скажу, што як паэт сваім нараджэннем я абавязаны менавіта гэтаму твору. „Краіна Муравія“ не толькі па-новаму дала магчымасць асэнсаваць блізкі мне свет народнага жыцця, але і з’явілася штуршком, які вывеў мяне з творчага тупіка», — говорил он.
Познакомившись, оба поэта на долгие десятилетия стали друзьями, с уважением относясь к творчеству друг друга (в частности, Твардовский высоко оценил упомянутый «Сцяг брыгады»). При этом автор «Василия Теркина» не избежал (типичного, к сожалению, среди многих россиян) желания определенным способом помочь «младшему брату». По словам Валентины Кулешовой, Твардовский «не раз раіў яму пісаць па-руску». «Там і наклады былі другога парадку, і ганарары. Скажам, перакладчык паэзіі Куляшова [на рускую мову] Якаў Хелемскі атрымліваў болей за аўтара. Аднак бацька і чуць пра гэта не хацеў», — добавляла она.
Еще раньше, во время Второй мировой, Аркадию предложили место в штабе партизанского движения в Москве. Он согласился только в 1944-м, когда освобождение нашей страны ожидалось в ближайшее время. Очень боялся, что в Москве «перастане быць тым, кім ёсць — беларускім паэтам». Символично, что Владимиру Дубовке аналогичное (перейти на русский) предлагали перед арестом, обещая помощь и решение многих проблем. Тот отказался и на четверть века попал в неволю.
Почти два десятилетия (1950−1954 и 1958−1970) Твардовский возглавлял «Новый мир» — самое популярное советское литературное издание, которое придерживалось либерального направления. В нем печатались лучшие писатели СССР, произведения которых нередко входили в противоречие с официальной советской идеологией (например, «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына). Издание регулярно размещало новые произведения Василя Быкова. Печатался там и Кулешов.
В 1970-м Твардовского в результате кампании травли заставили уйти с должности. Перед этим он спросил у Быкова, будет ли тот печатать при новом редакторе «Сотникова», — тот побоялся снимать повесть, которая только прошла цензуру. С аналогичной дилеммой столкнулся и Кулешов: выходить в знак протеста против увольнения друга из редколлегии журнала или нет? В итоге так и не решился, боясь последствий. Уволенный главный редактор, который сам в сталинские времена вынужденно отрекся от семьи, ему этого, видимо, не простил: их дружба дала трещину.
Во время похорон Твардовского в 1971-м Кулешов все время плакал, возможно, чувствуя, среди прочего, свою вину, а в 1973-м написал поэму «Варшаўскі шлях». Название символическое: так называли старую дорогу, которая шла через Минск из Варшавы на Москву и словно объединяла авторов (Твардовский был родом с соседней Смоленщины — уроженец Могилевщины Кулешов недаром называл его в своей поэме «земляком»).
Но варшавский путь, по словам исследователя Алеся Макаревича, «успрымаўся і як сімвал лёсу чалавека, у тым ліку салдата ваеннага шляху, да якога паэт звяртаецца як да найвышэйшага суддзі». Поэма «была не проста рэквіемам, плачам па сябру, але і споведдзю перад уласным сумленнем, унутраным нясцерпным крыкам яшчэ не споўненага маральнага абавязку перад самым дарагім чалавекам, які быў яму сябрам і настаўнікам. Гэта здушаны крык нават нейкай сваёй вінаватасці перад ім (невыпадкова ў творы так шчымліва праходзіць скразны матыў віны) — накшталт тых пачуццяў, з якімі паэт прамаўляў свой „Маналог“», — писал Микола Арочко.
Одновременно «Варшаўскі шлях» стал для Кулешова разговором о поэзии и смысле поэзии.
«Вайна ягоны век укараціла?..
Хвароба?.. Не!
Не падуладна ім
Любоў да працы прагнай, што спаліла
Звышчалавечым высілкам сваім
<…>
Усім такія словы гаварыла
Паэзія, калі вяла ў паход:
„Не вер, што свет шырок, ён думкам цесны.
Хай ісціны старэюць з году ў год,
Хай сэрца разрывае гук жалезны,
А ты за ўсё ў адказе, мой балесны,
За справу, за дзяржаву, за народ.
Далёкае разгледзь арліным вокам,
Лаві на слых ледзь чутны крок бяды:
Мяне абраўшы, мусіш быць прарокам.
Як не прарокам,
кім жа быць тады?“»
Фрагмент поэмы «Варшаўскі шлях»
Писатель Янка Брыль рассказывал со слов автора поэмы, что к нему в больницу приходили какие-то «высокие посетители», чтобы убедить его, что в такой «хорошей вещи» упоминания о Твардовском лишние. Однако Кулешов отказался убрать имя своего друга из поэмы.
5. Предупредил об опасности ядерного взрыва и сделал героем Калиновского
Годы расцвета Кулешова пришлись на поздний период его жизни. «Нібы прадчуваючы свой блізкі канец, ён шмат пісаў, выдаў некалькі вельмі неблагіх паэмаў — як нярэдка здараецца ў пісьменнікаў — напрыканцы стараўся дабраць раней упушчанае», — вспоминал Василь Быков. С ним согласен и его коллега Альгерд Бахаревич: «Я люблю назіраць у розных аўтараў, як дэманы іхнай маладосці вяртаюцца да іх у сталасці — і Куляшоў тут не выключэнне».
Среди поздних произведений этого автора мы упоминали «Маналог» и «Варшаўскі шлях». Хочется сказать еще о двух существенных вещах.
Герои поэмы «Цунамі» (1968), Он и Она, убегали от «шумного мира людского» на самодельной пироге за океан на безлюдный остров. По словам Миколы Арочко, поэт решил поставить своеобразный эксперимент и проследить, как будут себя вести герои в таких обстоятельствах. Однако идиллия быстро заканчивается. «А ветразі дванаццатага веку сустрэчным ветрам век дваццаты рве», — пишет Кулешов. В поэме атомный взрыв провоцирует океанскую волну-цунами.
«Ад хваляў не хаваючы імкнення
Хутчэй на сушу трапіць,
трапіў ён
З пірогай адзінокай у раён
Цунамі — у палон землетрасення.
Цунамі — гнеў зямлі. Яго штуршкамі
Падхоплены, як бурай, капітан.
Мацерыку вяртаў іх акіян
На рэактыўным лайнеры цунамі…»
Фрагмент поэмы «Цунамі»
«Праўда, прыход [трагедыі] разумеўся па-ранейшаму з <…> заходняга кірунку, з-за акіяна. Ніхто не ўяўляў, якія катастрофы „мірны атам“ ужо выспельваў пад бокам, у Сібіры, у Чарнобылі. Але паэма Куляшова відушча прадвяшчала рэальную мажлівасць ядзернай трагедыі ўвогуле», — отмечал Арочко.
Одним из последних крупных произведений поэта стала поэма «Хамуціус» (1975) — таким был один из подпольных псевдонимов Кастуся Калиновского. О том, какое значение она имела для Кулешова, лучше всего свидетельствуют воспоминания дочери.
«Пісаў бацька „запоем“, не шкадуючы сябе, падтрымліваючы неабходны стан і кавай, і курывам. Я была на Нарачы якраз у той час (лета 1974 года), калі ён пачаў працаваць над паэмай „Хамуціус“. Бацька зачыняўся ў сваім пакоі і працаваў па 16 гадзін, выходзячы толькі, каб зварыць сабе кавы», — вспоминала его дочь и приводила объяснение отца: «Зразумей, інакш мне „Хамуціуса“ не напісаць. У мяне няма для гэтага ні часу, ні здароўя…» Такое отношение к здоровью не проходило незаметно. За 12 лет до смерти Аркадий, по собственным подсчетам, пережил четвертый или пятый инфаркт — пожалуй, были и более поздние.
В «Хамуціусе» Кулешов показал извечный конфликт внутри общества, который, среди прочего, повлиял на поражение восстания.
Мужык і пан.
Пан і мужык.
Не ў слове
Хаваецца іх сутнасць, а ў аснове,
З якой яны, як з плесені грыбы,
Растуць…
Дзе ўладары, там і рабы.
Фрагмент поэмы «Хамуціус»
Калиновский предстает в поэме национальным героем, который все время думает о судьбе Беларуси.
«Уваскрасай, народзе мой сярмяжны,
З маўклівых курганоў і дамавін.
Паўстань для новай бітвы, дух адважны,
Як з каменю агонь, як дым з агню».
Фрагмент поэмы «Хамуціус»
«Амінь», — говорит Калиновскому на это один из героев произведения. Время поставить точку не только в тексте о Кулешове, но и в нашем проекте «Внеклассное чтение», в котором мы рассказали о 20 авторах. Почему именно о них? Акцент делался на классиках ХХ века, которые уже покинули этот мир. Именно поэтому за пределами проекта остались авторы ХІХ века (например, Франтишек Богушевич, без которого беларусской нации вообще могло бы не быть), а также многочисленные современные авторы, которые, к счастью, радуют читателей по сей день.
Наша концепция предусматривала обращение к произведениям, наиболее интересным взрослым, ведь детская литература (тут в первую очередь вспоминается Василь Витка) — тема отдельного разговора. Как и историческая литература — ведь в последнем случае мы обязательно посвятили бы тексты Леониду Дайнеко или Кастусю Тарасову. Героиней «Внеклассного чтения» могла бы стать Лариса Гениюш, но — поскольку о ней уже выходил текст — мы не хотели повторяться. Однако самое главное, что беларусская литература чрезвычайно богата талантливыми авторами. Сколько текстов ни напиши, всегда найдется прозаик, драматург или поэт, которому не уделили должного внимания. Поэтому читайте нашу литературу — а мы о ней обязательно еще не раз напишем.
